Жиль Делёз и его философия

Жиль Делёз (1925-1995)
Жиль Делёз (1925-1995)

Жиль Делёз, покончивший с собой в 1995 году, был одним из самых влиятельных и плодовитых французских философов второй половины XX века. Его работы были связаны не только с философией, но и с литературой, кинематографом, искусством.

АС: В возрасте семидесяти лет Жиль Делёз, французский философ, 4 ноября 1995 года покончил с собой. Он был заядлым курильщиком и страдал от изнурительной болезни легких в течение 25 лет. Ему удалили легкое, он подвергся трахеотомии, потерял способность речи и считал себя «прикованным цепью, как собака» к кислородной машине. В последние годы его жизни даже писать от руки давалось ему с огромным усилием.

Привет, это The Philosopher’s Zone, и я, Алан Сондерс, приветствую Вас в первой из двух программ, исследующих деятельность одного из самых влиятельных и продуктивных французских философов второй половины ХХ столетия.

Для того, чтобы ввести нас в глубокий и сложный предмет мысли Делёза, к нам присоединяется Роберт Синнербринк, который преподает философию в университете Macquarie и является председателем австралазийского Общества Континентальной Философии. Роберт, добро пожаловать в шоу.

РС: Спасибо за приглашение.

АС: Что бы Вы могли сказать о Делёзе как о французском философе ХХ века?

РС: Это очень хороший вопрос. Французские философы, я думаю, имеют склонность объединяться в единую связку или единую группу. Люди часто говорят о французских философах 60-ых или французских постструктуралистах, но Делёз, кажется, соответствует совсем иной категории. Я думаю среди тех философов, скажем Делёза, Фуко, Дерриды и других, он единственный философ, чей труд использовался во всех областях, по крайней мере за прошлые 20 лет или около того, в англоязычном мире, при чем таким образом, который трудно было предположить. Отсюда, Вы можете увидеть в кино и СМИ огромный интерес к Делёзу, а так же в таких областях как экология, экологические взгляды, архитектура, а так же философия и этика в целом. Я считаю самой удивительной вещью в Делёзе — это особенное отношение к истории философии, и в то же самое время, настоящая страсть к изобретению новых способов создавать философию, и это те два аспекта, я думаю, которые отличают его.

АС: Хорошо, Вы говорите о большом количестве областей, в которых занялись его работой, и конечно сам он ссылается в своей работе на обширный диапазон тем: дифференциальное исчисление, термодинамика, геология, молекулярная биология, популяционная генетика, этология, эмбриология, антропология, психоанализ, экономика и лингвистика и, конечно, изучение кинематографа, чему он сам способствовал. Но если взять только одну из областей, которые Вы упоминали, и рассмотреть ее, возможно ли найти какой-нибудь практический эффект от его мыслей, возможно, он повлиял на экологические взгляды?

РС: Интересно рассматривать философов с точки зрения традиции, и я думаю, что Делёз — один из этих философов. Существует традиция в философии, которую можно назвать «витализм» или романтизмом или философией жизни, есть и другие способы описания такого рода философии; онтология становления (process philosophy) — другой термин, который мы используем. И для меня Делёза интересно рассмотреть с точки зрения способов мышления об окружающей среде или о природе, об экологии, о животных, из-за его интереса к жизни или жизни, рассмотренной очень широко. Я сказал прежде, что он своего рода виталист. Ключевой момент, что наставником для его ранней мысли был, конечно, Анри Бергсон, который является, вероятно, самым известным французским виталистом, так же как и Ницше, Юм и другие. Это сосредоточение на природе, на жизни и на том, каким образом философия может воодушевить и, если Вам так нравится, открыть различные пути соприкосновения с миром природы… Так что это касается окружающей среды, поскольку мы — ее часть, мы своего рода выражение или составная часть большего целого, которое мы должны понять в целостности, динамике, как своего рода сложную систему, где вещи связаны сложными способами, но в то же самое время есть огромная дифференциация и индивидуализация, и понять ее как две этих движущих силы вместе. Вы знаете, индивидуализация с одной стороны и своего рода сложное целое с другой, находятся в постоянной динамике и движении и постоянно трансформируются.

АС: У него есть интересное представление о том, как делается философия. Многие из нас думают, что философия имеет нечто, связанное с Сократом, блуждающим по Афинской агоре и задающим щекотливые вопросы, или диалогами Платона, или по крайней мере с современными академическими семинарами, короче говоря — с людьми говорящими. Но он считает, что мысль принимает форму в письме, не в диалоге, не в обсуждении.

РС: Вот это очень хороший момент. Это еще одна из сторон, которая важна; или по крайней мере, как наверное Вы знаете, существует линия критики Делёза как философа, который действительно не любил спорить или дебатировать. Он не любил участвовать во всех этих, как многие полагают неотъемлемых частях философии: семинарах, дебатах, обсуждениях, возражениях, которые спасают философский дискурс. Опять же, у Делёза весьма специфический подход. Есть и другие философы такого рода традиции, в которой практика философии сводится к строительству всеобщей (consensual) карты мира, если хотите; и в таком случае этот вид философии действительно не заканчивает тем, что вызывает больший интерес или временем технических дебатов. Теперь еще один важный момент относительно Делёза, который часто воспринимается как критицизм — наверное Вы знаете, философия Делёза об очень сложной, метафизической структуре едва ли не в стиле барокко. Это производит глубокое впечатление, но как Вы можете оспорить ее или подебатировать или войти в нее. Я имею в виду, что это вопрос различных стилей или различных способов делать философию. Он наносит ущерб акценту на коммуникации и диалоге, который очень распространен сегодня, не потому что он солипсист или своего рода скептик, но я думаю, потому что ключевая вещь для философии Делёза состоит в том, чтобы попытаться думать о вещах по-другому, думать заново. То есть мы просто участвуем в своего рода языковой игре, где мы отстаиваем или критикуем различные точки зрения или только совершенствуем наши способы выражения (terms), есть место и для этого, но при этом мы можем упустить возможность действительно раздвинуть границы того, что мы понимаем или способны концептуализировать. Таким образом, тут заложена мощная идея, как я полагаю, попытаться протолкнуть или сломать этот тип мышления, представления, что мы движемся в рамках или думаем в рамках, и попытаться увидеть, можем ли мы направить себя на размышление о чем-то новом.

АС: Одним из следствий этого подхода является то, что часто довольно трудно понять о чем он говорит. Я имею ввиду, что есть много интерпретаций Делёза. Действительно ли причина этого его сложность, или это отсутствие его интереса в том, чтобы я хотел понять его?

РС: Опять же превосходный вопрос… По отношению к большинству других континентальных философов это также верно. Подобная проблема возникает, когда Вы думаете о Хайдеггере или возможно Дерриде; очень необычное, философское изложение сразу же заманивает, когда Вы читаете этих философов. Вы знаете, есть много неологизмов, много необычных оборотов речи, способов использовать язык, это вовсе не ортодоксальная, сухая, пыльная, академическая проза. И вот тут существует опасность, что Вы просто воспроизводите своего рода сленг или своего рода жаргон, вместо того, чтобы открыть новые способы мышления, и это становится как бы самоцелью. Таким образом, существует риск по отношению к философам как Делёз, что мы просто увязнем в терминологии Делёза, делезовских фразах и неологизмах…

Мы конечно должны участвовать в дебатах и обсуждениях, уделяя Делёзу столько, сколько любому другому философу. Но в то же самое время нам нужно, если можно так выразиться, уловить дух мышления, а не только воспроизводить терминологию, и попытаться найти способы думать в стиле Делёза.

АС
: Делёз как очевидно — это континентальный философ. Существует старое разделение — я не уверен, что оно все еще такое сильное, как раньше — но все таки, есть старое разделение на Континентальных философов, включая конечно Францию и Германию, и философов Англосаксонского мира. И в основе этого разделения лежит два больших движения, которые возникают в 17-ом столетии: рационализм и эмпиризм. Рационалисты, великие европейские философы, говорят, что мы можем иметь знание преимущественно из нашей рациональной природы; эмпирики же по существу говорят, что нет ничего в разуме, что не оказывалось бы там посредством органов чувств. Делёз считает себя эмпириком. Почему?

РС: Да. Здесь есть элемент провокации. Вы знаете, будучи молодым философом, он находился под влиянием, как часто историки философии говорят, трех «Н»: Гегеля (Hegel), Гуссереля (Husserl) и Хайдеггера (Heidegger), то есть существует сильная связь с философией Гегеля, гегельянским идолопоклонством — конечно во французском стиле, который отличается от, скажем, британского Гегельянства — и конечно Феноменологией, немецкой Феноменологией. Эти течения доминировали в послевоенной Франции. Так вот, Делёз приходит с очень своеобразным и неортодоксальным взглядом на историю философии, который заключается примерно в этом: вместо того, чтобы рассматривать ортодоксальную историю — т.е. сначала Рационализм, затем появляются британские Эмпирики и так далее — мы ищем не явную или миниатюрную традицию, и в каждом столетии, в каждой эпохе, Вы можете найти эту альтернативную традицию философов, которые делают что-то необычное или отличающиеся от господствующих философских традиций… И Вы найдете нечто, что Делёз называет философией имманентности (philosophy of immanence), в основном своего рода эмпирическую философию основанную на опыте, но не строго в эпистемологическом смысле: «Откуда берется знание?» … Делёза больше всего интересует: как может быть трансформирован опыт? Что является условиями реального опыта (не только возможного опыта, как ставил вопрос Кант)? И сразу же, если Вы ставите вопрос таким образом, Вы не просто спрашиваете: «Что я могу знать?» Вы спрашиваете: «О чём я могу думать и кем я могу стать?» Итак, здесь сразу же попадается на вид трансформационный аспект, и он снова соответствует виталистической ориентации онтологии становления, которая содержится в метафизике Делёза. Например, такой философ как Юм. Делёз ищет необычные или радикальные аспекты философии Юма, что предлагает очень оригинальное прочтение Юма как философа, который покончил с этой трансцендентальной сферой, которая становится очень важной у Канта, и предлагает вместо нее радикальную, имманентную философию, радикальную эмпирическую философию, где мы не должны выходить за пределы условий опыта, чтобы объяснить опыт. У нас должно быть достаточно широкое понятие опыта, чтобы оценить его сложность и обобщить… А для этого, необходимо взглянуть на все как на привычку, ассоциацию, смесь психологии и натурфилософии, которой следовал Юм.

Вот лишь один пример, но уже здесь можно найти акцент на опыте в очень широком смысле, своего рода скептицизм относительно любой трансцендентальной, потусторонней сферы и внимание на том, как опыт может быть трансформирован. Но это и попытка выйти из дихотомии между, как Вы выразились, рационализмом и эмпиризмом. Вы знаете, мы ищем ту точку, в которой философия не просто отражает мир или предоставляет нам доступ к пониманию того, как устроены вещи в мире, некоторому точному знанию, мы также ищем пути, которыми философия может трансформировать то, что мы испытываем, и что мы можем сделать в мире.

Это один из способов, которым я пытаюсь охарактеризовать его, и Делёз, в этом смысле, как Континентальный философ, опять необычен, потому что у него нет того же самого скептицизма, скажем, к науке и другим формам философии (в отличии от некоторых других Континентальных философов). Как Вы упоминали прежде, он с охотностью брался за все дисциплины, включая математику, физику и так далее. Но тот способ, которым философия, как предполагается, касается тех дисциплин, является больше конструктивным, творческим, следуя ему мы не пытаемся только разобраться в мире и увидеть то, на что он похож; мы пытаемся получить из опыта концепты, которые позволят нам снова взглянуть на вещи в более богатом, или более виталистическом, или поддающемся преобразованию свете.

АС
: Роберт, давайте отправимся к центральной теме в мысли Делёза, и это — различие (difference). Что он подразумевал под различием, и почему оно так было важно для него?

РС: Отлично. Это большой вопрос. Я упоминал в начале, что Делёз часто описывается как один из философов различия, французских философов различия, и понятно, что это одно из ключевых понятий или идей в мысли Делёза от начала и до конца. Я думаю, что прежняя философская традиция от Платона для Делёза действительно приспособлена к размышлению о мире с точки зрения единства, тождества (identity), подобия, аналогии и так далее. И есть серьезные основания для этого, я имею в виду когнитивные причины. Мы действительно должны создать такую картину мира, чтобы идентифицировать объекты, уметь ориентироваться и прогнозировать, насколько это возможно, что будет дальше в моем непосредственном окружении. Итак, есть когнитивные способы, которыми мы получаем представление о мире. Проблема в том, что мы, как бы то ни было, попадем в ловушку или по крайней мере окажемся в некотором роде ограниченными в представлении мира привычными клише. Не то, чтобы они не работают, они работают ужасно хорошо, но они также ограничивают горизонт (или возможность горизонта) размышлять и действовать. Таким образом, то, чем интересуется Делёз — как представляется мир с точки зрения тождества и единства, концептуализируются вещи с точки зрения подобия. Мы создаем подобное, например, когда учим детей — мы говорим им: выберите то, что похоже. Это все очень важные познавательные операции, которые сосредоточены на повторении, единстве и сходстве, тождестве и так далее. Но для Делёза проблема состоит в том, что мы склонны думать способом, который подчиняет или в некотором роде стирает формы различия, которые могут быть чрезвычайно важны. Задумаемся о самом акте концептуализации чего-то, что мы делаем: выделяем частности, даем им имена или понятия, группируем с точки зрения общих черт, то есть яблоки и яблоки, груши и груши и так далее. Делёз является одним из тех философов, своего рода номиналистом, который считает, что мир составлен из самых единичных (singular) событий, или единичных сущностей, вещи реально уникальны и имеют свои собственные отличительные онтологические особенности.

Таким образом, можно прекрасно концептуализировать мир с точки зрения сходства, но при этом мы упускаем из виду этот поток или динамизм реальности на уровне, который обычно ускользает от нас. Вы можете сказать: все это конечно очень хорошо, но как философия предполагает добраться до этого уровня опыта, он ведь недоступен? И это то место, где появляется идея различий. Это то, как предполагается, что делает возможным обычные способы, которыми мы представляем мир. Если бы не было различий между сущностями, мы не могли бы выбрать их так или иначе; мы склонны пропускать то, что мыслим по привычке. Итак, происходит попытка продвинуться за пределы данных форм мышления. Философия, если хотите, использует способы мышления, предлагаемые искусством или другими формами знания, которые направлены на получение представления о том, как будет выглядеть различие в мышлении. Вот почему, на мой взгляд, Делёз, когда он концептуализирует или пытается философствовать о различии, снова и снова прибегает к примерам из литературы и искусства. Потому что это те формы опыта, эстетического опыта… где мы получаем некоторое ощущение того, что было постигнуто, пусть и интуитивно, различие на этом более фундаментальном уровне. Это приводит наше обыденное представление и систему взглядов к кризису, и существуют наглядные примеры того, как художественные работы, например модернистов, это делают. Одним из действительно хороших примеров была бы работа Делёза о британском живописце Френсисе Бэконе… И в случае Бэкона, именно изобразительное искусство дает нам некоторое ощущение или опыт этого дорепрезентативного уровня различия, чистого различия или различия самого по себе.

АС: Он также написал книгу под названием «Логика Смысла». Смысл — то, что мы имеем в виду, когда используем слова по отношению к вещам — был детально изучен двумя философами эмпириками конца XIX — начала XX столетия, Готлобом Фреге и Бертраном Расселом. Делёз признает их работу, но он также находит вдохновение у Льюиса Кэрролла, автора «Алисы в Стране чудес». Мне очень любопытно узнать, что же он берет от Льюиса Кэрролла.

РС: Да, снова, прекрасная ссылка. «Логика Смысла» стоит наряду с «Различием и повторением» (еще один главный текст или главная работа, которую Делёз издал в конце 60-ых, и в которой Вы найдете много теоретического и философского размышления о различии и так далее). Но в данном случае происходит сосредоточение на языке, и опять же это специфическая философия языка. Он проявляет интерес к Фреге и Расселу и, как мне кажется, к традиционной философии языка и смысла… Но он также очень интересуется Мейнонгом…

АС: Он был австрийцем, не так ли? Австрийский философ, да.

РС: Да, верно. И это целая область, имеющая дело с вопросами логики и смысла в то время. Интересна в Мейнонге та притягательность сущностей или явлений, которые имеют очень специфический статус, не существуют никаким определенным способом, кроме как своего рода через смысл или значение. Но все же мы изо всех сил пытаемся придать им нечто большее, чем у них есть — этот онтологический, очень специфический неопределенный статус. Делёз заинтересовался, а если поразмыслить об обычных представлениях о смысле и о связи, разве мы не допускаем здесь нечто, на фоне чего мы находим смысл в мире, различаем сущности, делаем суждения, у нас есть мнения о том или этом явлении; и тут Кэрролл повлиял на него своим обаянием. Я имею ввиду, что Кэрролл был логиком и интересовался этими парадоксами логики, которые он блестяще творчески выразил при написании детских рассказов, такого как «Алиса в Стране чудес». «Зазеркалье», «Охота на Снарка» и т.д., я хочу сказать, что Делёз слово в слово берет их в качестве примеров бессмыслицы (non-sense). Итак, Вы получили нечто, что создает определенный вид смысла, который описывается на языке, лингвистическими элементами…

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

Это похоже на язык; Вы можете прочитать это детям, и они будут смеяться; это создает некий странный смысл, но все же это — бессмыслица. Я хочу заметить, английская философия и литература вполне даже очарована бессмыслицей, и есть тут большая традиция…

АС: Роберт Синнербринк, большое спасибо за то, чтобы были с нами.

РС: Большое спасибо.

Источник: АВС

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*