Эпоха невинности

Невинность, предпочитающая Любовь Богатству (Пьер Прюдон)
Невинность, предпочитающая Любовь Богатству. Художник Пьер Прюдон.

Невинность — хорошая вещь, не так ли? Конечно, лучше чем вина, но наше представление о том, что такое невинность, может быть сконструировано, и оно может быть конструкцией, которую мы проектируем на самых слабых среди нас, детей. Мы думаем о детях как невинных, потому что сами потеряли веру в нашу собственную невинность? И почему арт-фотографии обнаженных детей так нас беспокоят? На этой неделе The Philosopher’s Zone исследует нечто, что беспокоит нас, но о чем мы склонны не думать.

АС: Привет, я Алан Сондерс, и сегодня на The Philosopher’s Zone тема — истолкование невинности, и в частности — как мы проектируем наши идеи о невинности на детей.

Наша гостья на этой неделе — Джоанн Фолкнер, стипендиат в Школе Истории и Философии в Университете Нового Южного Уэльса, и автор новой книги под названием «Важность быть невинным: почему мы беспокоимся о детях».

Одним из моих любимых стихотворений является Молитва Йейтса для моей дочери. Здесь, слово «невинность» используется тремя различными способами. Он говорит об «убийственной невинности моря», которая предполагает не только, что море убивает невинно — то есть, не намереваясь убить — но что есть что-то убийственное в его невинности. Затем он говорит о душе, восстанавливающую свою основательную (radical) невинность, и «основательный», конечно, означает принадлежность к корням. Наконец, в возможно самой известной строке стихотворения, он спрашивает: «как в традиции обряда рождается невинное и красота?» Это предполагает, что невинность не заложена в основе, но она может быть достигнута.

Джоанн Фолкнер, у Вас есть комментарий к этим взглядам на проблему?

ДФ: Да, я считаю, что они являются довольно традиционными в своем источнике. Я думаю, что Йейтса должно быть привлекло осмысление Ницше невинности в становлении. Он был под влиянием Ницше и того контр-культурного понимания невинности, осознания лишения морали. Таким образом, я предполагаю, существуют различные значения того, как мы используем [слово] невинность, а это может быть предпосылкой к тому, почему мы считаем детей невинными, например.

АС: Мы считаем детей невинными. Что мы имеем в виду, когда мы считаем детей невинными? Мы не предполагаем, что невинность это то, чего они достигают, мы думаем о них как о родившийся невинными.

ДФ: Да. Мы рассматриваем их как своего рода суть того, чем человечество должно быть и могло бы быть, если бы не различные компромиссы, на которые мы обязаны идти, чтобы быть политическими субъектами и жить в обществе. Таким образом, ребенок рассматривается, так или иначе в некотором смысле, как отделенный от нашей этической и политической жизни.

АС: Возвращаясь к Вашей книге, Вы говорите о «дерзкой смелости отцовства» [или материнства] (parenthood). Что Вы подразумевали под этим?

ДФ: Я говорю о том виде огромного бремени, которое возлагается [на родителя]; значение статуса родителя в нашей культуре представляет собой один из видов максимальной ответственности. Тем самым, это нечто, как ощущение людьми, ставших родителями, себя вне их самих… и это своего рода перерождение в другую идентичность, более значительную, возможно, и крайне ответственную.

АС: Мы также склонны видеть их постоянно в опасности, постоянно на краю. Это реалистическое представление о детях? Я имею ввиду, должны мы видеть их в этом свете?

ДФ: Ну… мы давим на детей этой идеей. И это я отражаю в книге с точки зрения библейской притчи «Падение». То есть идеи, что существует состояние перед вхождением в условия человеческого существования, нечто возвышенное, что в конечном счете защищает человеческое бытие, и как только любопытство (по поводу морали и о том, что лежит за пределами сада) вкрадывается туда, то мы тут же выдворяемся из этого состояния. Теперь, поместив мысленно детей в то состояние перед самым падением, которое уже прошли взрослые, мы действительно будем рассматривать их как [стоящих] на краю пропасти, потому что всякое любопытство и всякий вид знания о мире, который вкрадывается, в конечном счете марает эту невинность, а затем ставит под угрозу наше отношение к ним.

АС: Но если Вы рассмотрите библейскую историю падения, то ясно, что падение было необходимо, если мы собирались вырасти, не так ли?

ДФ: Да, это идея о том, что возможно состояние абсолютной чистоты от всяких непристойных этических и политических передряг, которые связаны с нами в нашей повседневной жизни, это идея отдельного состояния, достижение которого проблематично. Вот именно тогда у нас появляется категория, чтобы поместить людей в нее, поместить огромные требования для комьюнити, которое делает их окончательным символом невинности для нас.

АС: Немного отклоняясь от темы нашего разговора в настоящий момент, почему Вы заинтересовались невинностью? Это статус родителя, который повлиял на Вас или что-то еще?

ДФ: Я была поглощена интересом относительно того, как дети воспринимаются в социальном отношении, как мы говорим о детях и какие ожидания возлагаем на них будучи родителями… Как я рассказываю об этом в книге, сначала я начала размышлять о невинности в политической жизни вокруг 9/11 (11 сентября 2001 — Прим. пер.), и о том, какие люди были невинны и какие имели право на защиту от войны и насилия… Таким образом, я думаю, что невинность присутствует в большом количестве различных контекстов, чтобы оправдать многие вещи с политической точки зрения. Я думаю в нашем обществе, ребенок является более важным, приоритетным для постоянного обсуждения.

АС: Вы считаете, что мы хотим, чтобы дети были невинны, потому что мы по существу прекратили верить в нашу собственную невинность, и таким образом, мы проектируем невинность на детей?

ДФ: Я думаю, что в некотором смысле мы поддерживаем веру в нашу собственную невинность, и существует невинность у Других, которая радикально подвергается сомнению.

АС: Другие?

ДФ: Другие люди в обществе. Это обычно бывает понятно на примере отношения к разным культурам других людей. Фактически, беженцы сильно беспокоят большинство людей тем, что они не имеют невинного намерения (которое мы должны считать само собой разумеющимся в некотором смысле) ужиться в обществе. Так что, это, в некотором смысле, сохранение [представления] о том, что существует невинность, что есть данный конкретный экземпляр невинности, который мы можем использовать, и думая о нем — это смягчит нас.

АС: В своем вопросе я основывался на том, о чем думал, об одном из событий в новейшей истории, которое сильно поразило меня, когда я увидел толпу людей перед британской тюрьмой, надвигающуюся на полицейский фургон, в котором, возможно, были убийцы Джеми Балджера, маленького мальчика, убитого двумя мальчиками немного старшего возраста. Я не знаю, были ли они на самом деле в фургоне или это был специальный фургон для отвлечения их внимания, но они ринулись в абсолютном неистовстве на этот фургон. И мне пришло в голову, что их поведение было мотивировано чувством, что дети, дети возраста убийц Джейми Балджера, мнимо невинны, и эти дети не могли быть невинными. Они были далеки от стандартов, которые мы ожидаем. Они не были невинными детьми, и поэтому стали особыми объектами нашей ярости.

ДФ: Да, действительно, дети, которые не ведут себя так, как мы от них ожидаем по каким-либо причинам, и особенно в случае Балджера. Это очень красноречивый пример, эти дети рассматриваются как чудовища, и как отклонившиеся от норм (aberrations), и как сбросивших покрывало, которое предназначалось для охраны невинности сообщества. А Джеми Балджер с другой стороны, жертва, рассматривается также взволнованно как некое вместилище (site) невинности. Это своего рода микрокосм кризиса невинности в данном случае…

АС: Давайте взглянем на детство, как оно представлено нам в классической философии. Английский философ 17-ого столетия, Джон Локк думал, что мы входим в мир без знаний вообще. Каждый из нас — чистая доска, или как он выразился на латинском «tabula rasa». Что это означает с точки зрения его взгляда на детей?

ДФ: К детям в философии Локка часто обращаются как к примерам человечества в основе, как к образцу гуманности, и поэтому он зачастую будет способствовать демонстрации такого аргумента — а давайте посмотрим на примере детей и каков у них жизненный опыт. И поэтому их опыт с миром не связан с идеями, которые являются традиционными (приходящими из сферы власти) и является в некотором смысле невинным, и их невинность сохраняется во взрослых, как сущность человека.

АС: А что на счет более позднего философа, философа 18-ого столетия, Жан-Жака Руссо? Как невинность фигурирует в его взглядах на мир?

ДФ: Руссо намного более обеспокоен отношением человечества к невинности, чем Локк. И во многом это происходит из-за событий во французском обществе. Но для Руссо, невинность — это нечто, что потеряно и, таким образом, дети превращаются во взрослых через свое взаимодействие с деградировавшими формами общества, где есть избыток привилегий и вещей, которые, как предполагается, удовлетворяют наши желания.

Так что для Руссо … дети рождаются в состоянии невинности и свободы, но затем когда они растут, то становятся рабами неправильных идей, неравенства, социальных систем, политических систем, в которых существует неравенство. И то, что он хочет сделать — сохранить это состояние, в котором рождается человечество, строго регулируя воспитание ребенка и время их знакомства с особыми видами знания, чтобы вырастить их в невинности, вместо того, чтобы позволить ей деградировать.

АС: Мы должны сказать, между прочим, что сам Руссо был абсолютно ужасным родителем, не так ли?

ДФ: Да. Я думаю, если стать психоаналитиком на секунду, существует определенное количество компенсации, возможно, имевших место в его письмах о детях, потому что он постоянно ставит себя как абсолютный опекун детской невинности, а у него было, я думаю, пять внебрачных детей, которые были брошены им в бедности. Так что, он не подходящий пример в жизни, как мы должны относиться к детям.

АС: Рассмотрим более детально то, что он говорит — он пытается сохранить невинность, тогда как можно было бы сказать, что сама невинность по своей природе нечто, что Вы не можете сохранить, потому что невинность это, на самом деле, отсутствие, это отсутствие вины, это отсутствие любых пятен на чистой картине вашей души. И поэтому она не будет сохранена, так как знание — конец невинности.

ДФ: Ну да, особенно распространенным пониманием невинности, то есть чистоты, является неустойчивость и ее изменчивость. Ее легко потерять… Так что он считает, портят [нас] желания, чрезмерные желания. Если Вы хотите что-то, что за пределами наших потребностей. Отсюда, для него невинность заключается в особом отношении к миру и другим, это не желание иметь больше, чем можно иметь, и больше того, что может сделать вас счастливым. Таким образом, есть выход из той изменчивости, которая появляется как только мы оказываемся в обществе, которое и делает нас склонными к такому чрезмерному желанию…

АС: Мы знаем больше о детях, чем во времена Локка или Руссо. Мы живем в постфрейдистском мире. Сильно ли это влияет на наше отношение к ним и к идее невинности?

ДФ: Ну, когда мы говорим, что знаем больше о детях, это интересно. Дети, начиная с эпохи Локка, стали центром нашего познания. Так что, когда мы говорим, что знаем о детях всё… на самом деле мы только можем понять их через общение с ними, наше общение с ними через этот интенсивный период наблюдения.

В некоторых сферах мы будем говорить о стадиях, которые проходят дети и здесь надо уделить внимание на то, к чему дети способны в определенном возрасте. Верно, что в определенном возрасте, они входят во взрослую жизнь…

АС: В Вашем ответе на вопрос интересно то, что Вы, кажется, имели ввиду, что изменилось наше отношение, а не то, что увеличилось наше знание.

ДФ: Наше знание совершило революцию — я имею в виду природу того знания, которое мы имеем — но оно не очень увеличилось, с точки зрения континуума (continuum) от не знания к знанию, оно является больше системой взглядов, чем знанием о состоянии детства.

АС: Одной из вещей, которая сегодня чрезвычайно беспокоит нас, является сексуализация детей. Как Вы думаете, эта проблема возникает в полемике (в этой стране) вокруг фотографий Билла Хенсена?

ДФ: Да, я говорю об этом в книге, и интересно, что прежде, чем дискуссия вокруг Билла Хенсена имела место, уже было обсуждение. В 2006 Институт Австралии написал отчёт о сексуализации детских австралийских СМИ, и это было подхвачено СМИ. Это формирует проблему, отчасти идентифицирует проблему, что дети 1) являются целью для СМИ, формирующими потребление вещей, в которых они не нуждаются, и 2) что они также используются, чтобы продать вещи, которые вне их понимания, которые предназначены для взрослых, и это делается взрослыми способами и для взрослых целей, они были сексуализованы, и это также подготавливает почву для педофилов.

Было очень эмоционально изображено как дети вписываются в массовую культуру, и тогда появилось расследование Сената, в конце которого и возникла дискуссия вокруг Хенсена. Таким образом, уже были люди и в СМИ, и в сообществе, следящие за сексуализацией детей…

АС: Существует ли идеальное решение проблем, которые Вы поднимаете в своей книге? Я имею в виду, есть ли баланс концептов ребенок и невинность, над которыми Вы должно быть работали?

ДФ: Я думаю, что нет идеального решения. Но есть методы, которые мы можем привнести, глядя на эти дебаты. В чем я убеждаю в книге, так это то, чтобы мы внимательнее относились к способам, которыми формируем (framing) невинности у детей . Один из них — это то, как взрослые договариваются о своей собственной идентичности, и представление детства участвует в способе, которым мы продумываем нашу собственную политическую идентичность, нашу политическую субъективность.

АС: Хорошо, Вы говорите, что начали думать о проблеме невинности в результате 11 сентября, и в чем заключалась невинность тогда? Мы говорим о ней, потому что мы видели жертвы, очень трудно не считать жертв 11 сентября просто жертвами. И конечно, некоторые из них были, вероятно, неприятными людьми, и возможно они наделали много ужасных вещей в своей личной жизни, но когда мы смотрим на них в тех обстоятельствах, то рассматриваем их как жертв и поэтому как невинных.

ДФ: Да, и мы рассматривали их действительно как жертв, которые не имели никакого отношения к претензиям, которые были у террористов, потому что они жили и работали в невинном городе, в мире далеком от той жизни. Я имею в виду, что мы можем отделить нас от мирских событий, то есть, своего рода, уловку, с помощью которой можно сказать, что идея невинности имеет [свое] место.

Но что заинтересовало меня, так это способ, которым создавался [образ] жертв, тех жертв как невинных, и затем, распространяя его на западных граждан вообще, был введен режим управления, который привел к уменьшению политического участия, сокращению гражданских прав. Это было сделано способом похожим на то, как мы думаем о нашей ответственности перед детьми, чтобы защитить их, не допустить их беспокойства теми вещами, которые могли бы коснуться их, потому что они являются слишком сложными или трудными для них. И тогда правительство точно также смотрело на граждан.

АС: Чтобы больше узнать о проблемах невинности, Вы можете прочитать книгу «Важность быть невинным» Джоанн Фолкнер. Джоанн, большое спасибо за то, чтобы были с нами сегодня.

ДФ: Спасибо, Алан.

Полная версия: ABC
Перевод: Философия Сегодня

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*